Евгений Редько в «Портрете»

Вот так бывает. Премьера, выпущенная в срок, оставила холодные, а порой недоуменные рецензии. Но недоношенный ребенок рос и окреп, и у видевших не премьерный показ, а последующие спектакли мнение совершенно другое. Судьба спектакля – в руках судьбы, и дата премьеры не всегда тождествена сроку рождения спектакля.

Актер Евгений Редько всегда был украшением труппы Молодежного театра. Это всегда знали профессионалы и театралы, но очевидным для простой публики этот факт не был. Редько, кажется, совершенно не монтируется с кино – к примеру, актер, правда, в очень скверном фильме «Дурочка» выглядит беспомощно и необаятельно, картонно, формально. Не так в театре – когда Редько на сцене, кажется, в него одного всесились сразу несколько демонов игры. Его актерская природа – интеллектуальная страстность: у него талантливое и «умное» тело, способное к концентрации осмысленной энергии, сосредоточении мысли в жесте. Редько - актер точного жеста; юркий и жилистый, ироничный, самоедски устроенный, этот кудрявый оратор с мужественным и грубым лицом способен владеть зрительным залом, зажигая не стихией и не театральностью, не улыбкой и  не изяществом, а только и исключительно – концентрации интеллектуальной энергии, силой мысли, волей к цели. Герои Редько твердо знают и чувствуют, чего хотят, и знают, как этого добиться. Евгению Редько хорошо бы удались роли тиранов и царей, если бы не алогичная пластика, дисгармоничное лицо, нецарственная внешность. Он актер отрицательного обаяния. Его герои - бесы, но мелкие, изжевавшие самих себя сомнением и сарказмом, иронией и язвительностью. Его герой – объект борьбы с самим собой. И их воля, их целеустремленность, их мыслительная энергия есть результат недовольства собой. Самоирония и неутомимость внутренней борьбы гонит их на публичные действия.

Прошлый год принёс Редько, пожалуй, впервые «общетеатральную» славу. Он сыграл Виссариона Белинского – главное актерское свершение в многочасовом «Береге утопии» Алексея Бородина, спектакле важном и этапном. Физический рисунок невзрачного, зажатого разночинца Белинского у Редько – точен, но и резок, взвинчен, по-хорошему истеричен. Это живчик в ущербном, уязвленном теле. Евгений Редько играет в своем Белинском всё: и величие первого критика эпохи, и иронию (но, к сожалению для Белинского, не самоиронию), и эту фантастическую борьбу человека со своим телом, мельчайшую пластику - болтающиеся и "забалтывающиеся" руки, эту нервную, подвижную от знака вопроса до знака восклицания спину. Редько играет и духовный подвиг: умение и необходимость остаться со своей страной, чтобы умереть в ней. Редько фиксирует в Белинском моментальное возгорание интеллекта, когда критик начинает говорить, и моментальное стушевывание, самосжимание, когда мысль уходит. Такой Белинский умеет равным образом и сжевать самого себя, и распрямиться, как сжатый в кулак кусок бумаги. Он играет смертельную болезнь Белинского не как болезнь, но как роковое распоряжение судьбы. Он играет и "заигрывание" позднего Белинского, это его барское: "Да я вам Гоголя открыл", эту чудовищную нетерпимость и критическую спесь по отношению к его "Выбранным местах из переписки", это страшное в позднем Белинском "завышение" своего статуса, находящего в себе силы и право задвигать на "свое место" Пушкина и Гоголя. Евгений Редько играет капризного творца русской литературы, ревниво относящегося к детям своим.

 

И вот «Портрет» - моноспектакль на большой сцене. Алексей Бородин ставит странную страшную гоголевскую повесть об ответственности художника за допуск своих фантазий в реальную жизнь. Тема искусства, негативно влияющего на реальность, тема разгула безответственной фантазии - обостренная тема нашего времени.

Художник Станислав Бенедиктов располагает на сцене фрагменты картинных рам гиперболизированных размеров. Багеты, приобретшие столь монструозный вид, словно пришедшие из кошмарного сновидения, косо обрезаны как экспонаты багетной мастерской и, кажется, заточены как стилеты. Ножовые полотна, смертоносные серпы, они атрибуты искусства не как терапии, а искусства как хирургии. Багеты занесены над безумным Чартковым как ножи маньяка-потрошителя. Искусство, вирус искусства, зараза искусства, облик смертоносной красоты и силы, явленный в портрете ростовщика, - все это уничтожает Чарткова как художника. Бог искусства, которое художник не способен вынести на себе, уничтожает талант там, где человечность не равна таланту, там, где личность художника хуже его способностей, там, где характер не дорос до права носить дар божий. Искусство мстит тем, кто им распоряжается.

Режиссер Бородин и актер Редько не дают своему Чарткову ни единого шанса понравится зрителю. Для них он изначально племени самого подлого, ничтожного. Физиологически неприятная личность – гнилой, гадкий. Приспособленец, выскочка, завистник.

Чартков Евгения Редько, словивший первый успех, чуящий фарт, играет щенячью радость – суетится, бегает, безумствует, болтает руками небрежно и некрасиво с какой-то мелкой убогенькой гадливой радостью. Переживая успех очень физиологически, очень неаккуратно, неделикатно, Чартков словно бы танцует ритуальный танец торжествующей посредственности, нашедшей уютную нишу и вечное пропитание.

Чуть позже, почивая на лаврах, Чартков усядется на лежащую картинную раму, поджав ноги – ну точно как дед-щукарь на завалинке. Расселся на искусстве, разжился, заматерел.

В сцене безумия Чарткова, когда озлобленный художник начинает уничтожать предметы красоты, находящиеся выше того, что создал он, Редько использует лежащий на планшете багет как преграду, щит от целого мира, в котором еще так много красоты. Той красоты, которую возненавидел бездарь, удачливый ремесленник как своего врага. Из-за барьера Чартков, этот убийца и потрошитель красоты, вдоволь натешившись своим унылым делом, выглядывает уже не как человек, но как злобный тролль, затравленный, неудовлетворенный, ущербный, словно поигрывая ножичком, в котором художник нашел орудие возмездия за растраченный талант.

 

Изящен и полон глубокого смысла момент перехода из первой истории «Портрета» ко второй. Алексей Бородин использует простейший прием – переодевание, но обогощает его серьезной, внятной театральной магией. История Чарткова завершена, художник уходит в небытие; и теперь начинается настоящая история портрета. Зловещее изображение старика-ростовщика, пожелавшего жить вечно в произведении искусства, должно быть уничтожено. Сын другого живописца, в минуту душевного смятения сотворившего неблагодатный образ, ищет по свету картину, уязвившую сознание не одного современника.

Евгений Редько переодевается на сцене, забытовляя спектакль. Меняется стиль и фигура рассказчика, меняется темперамент, смысл образа. От безумца с тлеющим уродливым сознанием – к благопристойному гражданину, человеку долга и поступка. Долго, подробно, наглядно расчесывая густые волосы, превращая чартковский колотун в благообразное, волна к волне руно, Евгений Редько в этот момент похож на какого-нибудь мифологического героя, который от ритуала с расческой наливается силой, чувством правды. В этом жесте расчесывания есть великолепие человека, способного в экстремальной ситуации собрать волю в кулак, сосредоточиться, нацелиться. Красота обогащается смыслом. Движение обретает цель. Сомнение перетекает во внятную и точную мысль.

 

Особенность постановки Алексея Бородина – живая музыка. Ансамбль солистов «Эрмитаж» под управлением гобоиста Алексея Уткина фланирует по сцене, вторгается в действие, работает не как фон, а вступает во взаимоотношения с монологами Евгения Редько. Они играют музыку дискомфорта, диссонанса – взволнованные, мятущиеся барочные пьесы, вихри и порывы Бенджамина Бриттена.

И если в первой части музыка словно бы огибает Чарткова, не пребывая с ним в диалоге, не замечая его, но все равно «капая» на мозг нотами душевного разлада, «помогая» Чарткову сойти с ума, то во второй части музыка стремится поддержать напор и волю уничтожителя «неправильной красоты». Монолог Редько то спорит со звуками оркестра, то соглашается пойти у них на поводу. Вторая часть – это удивительный и сложный диалог текста и музыки, своеобразная «саундрама» от режиссера Алексея Бородина.

И вдруг в нём, режиссере традиционного, академического толка, вызревает неожиданный смелый дерзкий авангардист. Одна из сцен выглядит натурально как борьба человека и звука. Текст, прорывающийся сквозь стену звука. Физическая борьба прорывной, стенобитной телесной энергетики и музыкального барьера, наступающего на героя Евгения Редько. Тут вспоминается спектакль Александра Пономарева «Победа на Солнцем», который когда-то шел в Молодежном театре с участием Редько, - там, где футуристский слог Алексея Крученых получал адекватную визуальную и аудиосреду. И вот эта параллель, это напоминание – дорогого стоит; не так часто наша академическая сцена протягивает руку резко сокращающемуся в объемах театральному авангарду.

У Алексея Бородина и Евгения Редько вышел серьезный и красивый спектакль об ответственности художника за творчество, спектакль, в котором - через религиозную тему, звучащую в финале «Портрета», – его создатели выходят к разговору о нравственной проблеме позднего Гоголя, который мучается тем, что не может оставить свое дурное творение на земле. Мятежный автор «Портрет» очень боялся бросить такую идею в жизнь, действие которой уже не остановить.
 
Фотогалерея